23:56 

генвария
любовь!... друг мой! для меня с этим словом разгадана тайна жизни
внезапно деанон фб. слила обе идеи, которые лелеяла, зато мини принесла. совсем они перестали мне нравиться, но пусть лежат. команда :heart:

Название: Наблюдатели за вечностью
Автор: генварь
Размер: мини, 1525 слов
Персонажи: сборная солянка
Категория: джен
Жанр: общий, драма
Рейтинг: G
Краткое содержание: куда человек попадает после того, как мир земной покинет? Никому из живущих на свете не узнать этого до срока.

Куда человек попадает после того, как мир земной покинет? Никому из живущих на свете не узнать этого до срока. Вырвется душа из тела да полетит, как много-много душ до неё, в дали заоблачные, в дали неведомые, и никого на пути своём не встретит, ни живого, ни мёртвого. Недолго лететь ей: ступит на половицы нескрипучие, пойдёт, неизвестно чем ведомая, и среди великого скопления людей вдруг окажется, а за спиной её — двери высокие возникнут, будто из ниоткуда появятся. Попала души в чертоги ушедших, и быть ей в них до конца мира земного. Не едины чертоги эти: свои для каждого столетия.

Огромен главный зал чертогов, и людей в нём немерено. Будто прозрачны его стены, а может, и вовсе нет их. Самой выдающейся и живописной частью этого зала являются те самые двери высокие, воротами здесь их кличут. Расположены они поодаль от людей, но так, чтобы каждый мог видеть их. И массивными, и одновременно будто невесомыми кажутся эти ворота. Много споров ведётся о том, из чего они сделаны: одни говорят, что из железа, другие — что из дерева, третьи — что и вовсе из камня. А всё потому, что каждый своим взглядом по-своему их видит. Такие чары на вратах этих, что и входом, и выходом из чертогов служат.

А отчего порой люди не попадают сюда — неведомо. Говорят, будто сами отказываются, да только никого из здешних не спрашивали ни о чём после ухода из того мира. Быть может, на сердце у каждого заложено.

Что ни глянь — сидят около ворот колдовских юноши, зрелые мужчины да старцы, смотрят на узор причудливый и как ждут чего-то. Вот один из них, молодой совсем, глаз с ворот давно не сводит. Взгляд у него добрый-добрый, нос сгорбился, а волосы темные, словно ночь зимняя. Известно, чего ждёт: брата или друга здесь повстречать, увидеть, как толкнёт он с той стороны ворота — все, кто на них глядит, одного и того же ожидают. И почти все делят это ожидание с чувством стыда: разве можно близкому человеку смерти скорой желать? Да только от мысли, что он придёт в другие чертоги, а то и вовсе откажется, печально на сердце становится.

Распахнулись внутрь ворота, тёплый ветер впустив из того, тёплого, живого мира, и показался на их пороге человек в небогатой одежде да очках: стёкла в них синие-синие. По лицу пришедшего можно было угадать, что юность совсем недавно покинула его. Растерянный взгляд, которым сперва наградил он чертоги, сменился тихой, умиротворённой радостью. Глядь: подошёл уж к нему юноша со сгорбленным носом и добрыми глазами, улыбнулся широко и руку протянул свою. Так и обнялись друзья после долгой разлуки, и сердца других радовались за них искренне.

— Видел бы ты меня стариком! — сказал весело человек в синих очках, в душе подивившись тому, что молод он в чертогах, а не таков, как перед смертью. Сами, хоть и неосознанно, выбирают люди свой облик, в котором будут коротать здесь столетия — кто-то становится молодым оттого, что о красоте печётся, кто-то является в таком, когда был наиболее счастлив. Всё предложено людям, чтобы отдохнуть в чертогах от тяжёлой или пустой жизни.

* * *

Много в чертогах выдающихся людей, при жизни прославленных кто талантами своими, кто службой верной, кто делами недобрыми — таких, правда, гораздо меньше. Собираются вместе в прозрачном зале и говорят о самых разных вещах бесконечно, кричат и до хрипоты, до срыва голоса спорят об искусстве да о стране своей. Писатели, поэты, журналисты, дипломаты и те, кто талант свой в землю зарыл — все здесь.

— Меня вот какой вопрос съедает, — водрузив только что протёртые очки на нос, начал Чернышевский, — отчего здесь нет государей (он, как ясно показалось всем, кто обратил на него внимание, почти выплюнул это слово) наших? Где они? Слишком просты для них эти комнаты?

Вопрос был хорошим. Салтыков-Щедрин усмехнулся в бороду, взглянув на, казалось, взволнованного своим вопросом Чернышевского. Белинский, постукивавший пальцами правой руки по ладони левой, воскликнул:

— Свои, видать, у них палаты! — он прикрыл глаза и покачал головой, будто бы в укоризну создавшему эти чертоги. — И здесь никакого равенства. Одно хорошо: мы их не видим.

Алексей Хомяков как-то странно вытянул вперёд голову, — чтобы наверняка быть услышанным? — прокашлялся в платок и сказал:

— Если мы с вами находимся... В раю? Если мы в раю, то они... — он развёл руками, предложив каждому закончить мысль самостоятельно.

Карамзину это предположение показалось едва ли не оскорбительным.

— Здесь нет ни жён царских, ни сестёр, и вы хотите сказать, что все они в аду? — он вскочил с кресла, на котором сидел всё это время, и принялся ходить туда-сюда. — Если это так, то мир земной гораздо справедливее, ибо мне неизвестно, кто мог рассудить, что добрейшая, ласковейшая из женщин, государыня наша Елизавета Алексеевна — что она заслуживает ада.

— В полмя из огня, — мрачно произнёс Чаадаев. Среди участников беседы повисла тишина. Были слышны отдалённые голоса, громкие, словно спорили те люди не хуже, да так оно, скорее всего, и было.

«Я было подумал, что Николай наш Михайлович разразится тирадой в защиту и оправдание пары тиранов», — сказал тихо Андрей Тургенев стоявшему справа от него Вяземскому.

«Спасибо, Уварова здесь нет. И потом, кто сказал, что мы в раю? — ответил не очень серьёзно тот. — Ни одной книги поблизости, а с дамами встречаешься так редко, что уж и позабудешь каждую — не так я себе рай представлял!»

Резкий, громкий и какой-то угловатый смех слышавшего их Пушкина заставил Карамзина нахмурить брови. Редко бывало, что сходятся во мнениях консерваторы и сторонники перемен скорейших, хоть и много было среди них тех, кому государыня Елизавета по сердцу пришлась, кого словом добрым приветила однажды, а кому и помогла чем в сложное время. Связан с ней был Карамзин узами дружбы, а потому говорил такие речи не только из благоговения к особе царственной.

* * *

Дозволено неведомой силой людям, населявшим чертоги, выходить иногда в мир: невидимы становятся они, хоть и всё чувствуют, всё ощущают, и телесная боль для них существует. И рад бы порой человек призраком незримым навек остаться, да не может — нет сил для живости этого мира. Кто-то летит в театр, кто-то — на людей, ему или ей дорогих, взглянуть, понадеяться тщетно, что те заметят чужое присутствие. После своего путешествия многим может поделиться человек, поведать, чем дышит живой мир, что творится в нём. Радостные вести доходят поэтам, музыкантам, писателям: услышать, что не забыли тебя, что помнят то, во что ты душу свою вложил, дорого очень стоит. Тепло на сердце от таких вестей делается.

Сидят в соседних креслах двое мужчин, один на вид чуть старше второго, волосы у него курчавые и тёмные, на лицо взгляд мимолётный бросишь, и ясно станет, что кровь есть в нём другая, южная. Собеседник его моложе и другой с виду совсем, будто хлипкий телом — а в глазах восторг вместе с жаждой жизни и дела плещется, нельзя унять их никакой болезнью. Беседуют они тихо, и лишь тогда можно услышать что-то, когда на громкий голос кто-то из них срывается.

— Вложить одни слова в уста семнадцатилетней девушки и взрослого Онегина! — будто бы недовольно воскликнул тот, что моложе, невольно привстав со своего кресла. — Глубинный замысел автора о том, что в любви все становятся одинаковы, не удался и кажется нелепым, невозможно с ним согласиться.

Лицо другого, с курчавыми волосами, приняло такое выражение, будто сейчас он смехом разразится. Вместо этого он лишь тихо ответил что-то, и на несколько минут разговор вновь стал недосягаем для чужих ушей.

— Музыка хороша, местами восхитительна, — сказал вдруг курчавоволосый, — но теперь мне чудится, что я всего лишь никому не известный автор посредственных стишков к операм.

— Полно вам! — едва ли не вскричал второй. — Далеко вы стоите от посредственностей.

Оба говоривших вновь сжали руки друг друга и в чудном, совершенном единении мнений и мыслей, а над ними, прямо над их головами парило искусство.

* * *

Обширны чертоги: если вперёд идти, никогда к глухой стене лицом не окажешься. Воротный, как кто-то из первых дал ему имя, зал, хоть и кажется сперва бесконечным, на самом деле — лишь малая доля всей величины чертогов, что лабиринтом только что пришедшим кажутся.

Хоть и много коридоров различных да комнат, нельзя здесь заблудиться. Стоит лишь подумать, что сбился с дороги, как тут же выведут чертоги на знакомое место. А коридоров и впрямь много: узких, широких, с дверьми бесчисленными и одинаковыми — лишь снаружи. Толкни одну дверь, и в горнице крестьянской, освещаемой лучиной, окажешься. Того и гляди, покажется избы хозяйка: пышнотелая, малого росту старуха, на голове платок повязан, а руки грубые, к работе приученные — да заохает, заохает по-своему, по-бабьему, позовёт присесть и побежит на стол скорее сбирать. Отвори другую дверь — в пышную залу попадёшь, и не дурнее дворцовых, царских палат убрана эта зала. Дивно всё в ней, светло-светло, точно из хрусталя какого сделано. Смотришь по сторонам, и боязно становится: как дохнёшь на красоту такую, сделаешь шаг, так и, может, осыпется всё, сломается, порушится. Загляни в третью: ощути под ногами скрип прогнивших досок, а в воздухе почуй смешанный запах грязного белья и оплывшей свечи сальной. Пара продавленных постелей да стул хлипкий — вот и убранство всё.

Нет конца этой веренице залов и комнат, где весь мир, кажется, застывает, где всю изнанку его и несовершенство видно. Но не зря служат чертоги для исцеления ран страдавших в мире земном — пустует в них комната с прогнившими досками и сальной свечой.

Нет в чертогах ни часов, ни солнца, ничего, по чему можно было бы время определить, а всё же каждый ощутил, что больше некого ждать ему здесь, что пришёл конец девятнадцатому столетию. Отчаяние просыпалось в одних душах, в других оно смешалось с радостью, что те продолжают жить. Но все до единого, населявшие эти чертоги, устремили свои взгляды на новый век, обещавший стать счастливым.

Название: Забавы речных дев
Автор: генварь
Размер: мини, 1207 слов
Персонажи: ОЖП, ОМП
Категория: джен
Жанр: драма, мистика
Рейтинг: R
Краткое содержание: случится в начале лета повстречать около реки таинственную, неземной красоты деву — не к добру это вовсе.
Примечание/Предупреждения: смерть персонажа, самоубийство

Негоже, говоришь, православному человеку верить в проклятия, порчи да привороты разные? Все вы, молодые, такие, дедовские рассказы почитаете за нелепицу, а уж поверья и приметы — того сильнее. Послушай старика, я жизнь прожил и повидал много, хоть и из деревни всего немного выезжал.

Господа мои, Зорины, не знаю уж, сколько Грачовкой владеют, я всю жизнь мою их помню. Барыня наша, Софья Лексевна, много лет живёт вдовою здесь, в тиши, двоих детей воспитала. Молодой барин Дмитрий, сын её, обыкновенно к Троице наведывался в родное имение из Москвы. Вот, прибыл в очередной раз да и отправился один день по полю гулять, любил он это дело, известно. Помню, погода тот день тёплая стояла, солнце спину обогревало сразу же, как на улице покажешься.

Идёт, идёт себе время, не замечаешь его, когда в руках дело спорится: попросила меня ключница починить заднюю лестницу, ступенька одна на ней провалилась. Слышу вдруг, возня какая-то, шаги быстрые по комнатам, чуть ли не бегут куда-то. Управился побыстрее и не смог с любопытством совладать, тут-то и конец спокойному вечеру пришёл.

Хватилась Софья Лексевна барина молодого, дело-то давно к вечеру скатилось. Затревожилась барыня наша, а с ней и весь дом на ноги поднялся. Барышня Катенька Владимировна на крыльцо вышла и стояла там долго-долго, глядела всё на дорогу. Насилу уговорили зайти с налетевшего холодного ветру, не дай Бог, простудится, сляжет! Не стерпела Софья Лексевна материнской тревоги, напрасно ожидая вести от дорогого сына, и повелела мужикам поискать отправиться, и я шёл тоже. А ходить было много: дорога одна да поле в одну сторону широкое, по другую — речка течёт, решили поделиться и двумя путями разыскивать, ладно, не темнело почти в эту пору. Я с другими в сторону реки направился, чувствовал тяжесть дикую на сердце. Дошли до речки и стали брести вдоль русла по берегу. Запах трав, когда свечереет, ещё гуще и слышится лучше, страшно упасть в них хочется, зарыться да не вставать до самого утра.

Неведомо уж мне, долго или коротко шли мы, а вдруг приметил кто-то, обратил внимание прочих мужиков, что река тихая-тихая, такая, какой давно не видывали, гладкая, точно стекло, а впереди, на траве, виднеется мрачным пятном сертук барский. Хорошо его видно, тёмный среди трав зелёных! Подошли ближе, глядим, платок ещё лежит около, такого вида, словно пополам разорван, и кто-то унёс с собой одну половину. Вдруг слышу: сорока застрекотала, громко-громко, аж ушам стало больно. И не один я услыхал, все, кто был там, сказывали, будто стая невидимая над головой летает да песни поёт свои, сорочьи.

Наш мужик да бабы, кто в детстве наставления родительские не пропускал, вмиг поняли, что за беда случилась: утащила молодого барина к себе русалка, сманила в речную топь смехом громким и поцелуем колдовским. Русальная неделя как раз на середине стояла, и хоть не все легенды да суеверия старые считают за правду, а всё же стараются не подходить к воде без надобности, особенно вечером.

Ох и горевала барыня, матушка Софья Лексевна, когда правду узнала, хворала, чай, до самого Петрова дня! Думали уж, преставится, так занемогла, молились всей дворней за добрую барыню, и оправилась она Божией милостью. Да и мы, чего греха таить, горечью укутались, потому как не было ни у кого повода не любить Дмитрия Владимировича: что не приезжал он в родительское имение, всегда добр был к каждому дворовому, улыбнётся каждой девке по-доброму да голоса никогда не повысит, мягок был нравом и сердце тоже было у него доброе. Того горше, что не могли похоронить его, унесла с собой несчастного русалка в неведомые воды.

Старый барин-то, свёкор Софьи Лексевны, батюшка скончавшегося ещё при царе Александре Владимир Иваныча, упокой Господь душу его, чернее тучи по дому ходил, словно одурманенный. Помню, раз обмолвилась мне чёрная кухарка Прасковья, та, которая ногу приволакивает, что повстречала его на кухне ближе к вечеру. Подивилась баба: видано ли, чтобы господа по нижним, служилым комнатам запросто ходили, сталкиваясь с дворней — а барин будто и не примечает её, молчит да знай себе, глазами пустыми сквозь неё глядит. Так и не сказал ни словечка на охи да вопросы её, вышел молча.

С той поры тоска горькая в доме и поселилась. Иван Николаич, барин-то наш старый, душу Богу отдал к середине осени, едва холода первые пошли: прожил он, конечно, много, чай, при государыне Екатерине с басурманами воевал, а всё же не ушёл бы так скоро, будь жив молодой барин Дмитрий, царство ему небесное да душе покой, двадцати двух лет ведь не стукнуло! Видать, суждено было ему. Софья Лексевна совсем слаба сделалась, выходила редко — в самом простом платье, всегда одна из девок её под руку держала, — а гостей приезжих того реже стала привечать, и никогда не случалось боле, чтобы в город она отлучалась.

Аккурат после Рождества новое несчастье обрушилось: барышня наша, единственная радость для матери, Екатерина Владимировна, бросилась одним днём в ту же проклятую реку да и утопла, и не нашли её так же, как барина Дмитрия. Признаюсь, кое-кто из дворовых даже радовался этому: не отпеть самоубивицу по-должному, не похоронить нигде, кроме как за оградой кладбища. Реки надёжно упокоит её: если не нашли, так и нет толку искать. Не хотелось никому видеть милую Екатерину синекожей да распухшей от воды, не хотелось. Как воображу её такой в гробу, сердцу больно становится!

Софья Лексевна, казалось, рассудком слаба стала, боялись мы за её здоровье. Преставься и она, матушка наша, что с нами будет!

Горько было бы знать, что барышня Екатерина распустила после кончины волосы и хоровод водит с другими утопленницами да некрещёными, приманивая голосом парней и овдовевших. Сказывали, будто наречённый был у неё, родом из деревни неподалёку, из семьи хорошей, да только что с ним сталось, неизвестно мне. Около Троицы слухи ходили среди дворни, что девки бегали на речку неподалёку от того места, где колдунья барина Дмитрия заманила, и видели в воде деву, будто бы похожую на Екатерину Владимирну. Только слышал я от Прасковьи, что, мол, дева та, как только девок-то приметила, мигом из прекрасной обратилась в чудовище. Хоть и имела она, говорят, волосы такие, каким и всякая из княжон позавидует, была обликом ужасна. Лицо у неё зелёное-зелёное, что болотная тина в самых непроходимых местах; глаза распахнуты так, что выкатиться могут, а выражения в них нет, смерть одна; рот чёрен и искривлен, и зубы острые да длинные хорошо видно. Ещё слышал, что когти, словно у хищной птицы, на её руках были — но как знать, может, и была это Екатерина Владимирна в своём колдовском облике, то мне уж неведомо. Убивает ли она кого, не слыхал, но после её кончины редко кто из парней в том злом месте кажется. Хочется, быть может, кому увидеть водяных дев, а останавливает смерть, что несут они с собою. Приманит такая дева к себе, зазовёт чаровным голосом, пойдёт к ней какой молодец, да в ту минуту и гибель свою встретит: вцепится рукой с вырастающими на глазах хищным когтями ему в горло русалка, покривится до неузнаваемости её прекрасное лицо так, что и самая уродливая женщина покажется рядом с ней великой красавицей, сдавит шею ледяными посиневшими пальцами и вопьётся хищным поцелуем, выпивая до дна жизнь. И уж отчего наша барышня в пучину речную бросилась, мне тоже неведомо: болезнь её какая тайная замучила, от тоски любовной — или же она барина Дмитрия отыскать хотела, уверовав, что живёт он в русалочьем царстве, не зная ничего, кроме счастья.

Было ли на них какое проклятие? Правду говоря, я бы предпочёл знать, что кто-то проклял их. А всё же я скажу, что барин Дмитрий Владимирович — самый счастливый из своей семьи. Никого ему не выпало на долю хоронить.

@темы: splendeurs et miseres des historiens, буквы

URL
   

счастье за горами

главная